Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood

и коллекцию чучел птиц и диких животных. Когда интерес к этому зверинцу возрос, Пил включил в него миниатюрный театр с прозрачными движущимися картинками.

В 1802 году музей был переведен в Дом штата Пенсильвания (ныне Индепенденс-холл), где он стал доходным заведением, посещаемым тысячами посетителей. В отличие от европейских музеев, которые, как правило, открывали свои экспозиции только для избранных или привилегированных групп, соответствующих европейским иерархическим обществам, музей Пила был задуман как республиканское учреждение, открытое для всех, кто мог заплатить двадцатипятицентовую входную плату. Пиль хотел, чтобы входная плата была небольшой, "потому что если музей будет бесплатным для всех, кто может его осмотреть без затрат, - говорил он, - он будет переполнен и злоупотреблен, а с другой стороны, если доступ к нему будет слишком затруднен, он потеряет свою полезность, которая заключается в предоставлении общей информации". К 1815 году музей Пила привлекал около сорока тысяч посетителей в год.32

Помимо мамонта, которого он эксгумировал в 1802 году, Пил продолжал добавлять все новые и новые существа и диковинки в свой музей, который он хотел назвать "Храмом мудрости", но отказался от этого, боясь оскорбить религиозные чувства. Его музей стал хранилищем образцов и артефактов, собранных официальными исследователями Запада, включая экспедицию Льюиса и Кларка. Он надеялся, что его музей "представит взору мир в миниатюре" и научит посетителей общей конструкции и рациональности Вселенной. Созерцание "прекрасного единообразия в бесконечном многообразии существ", - сказал он в своей знаменитой речи 1800 года, - "возвысит нас над самими собой". Его взгляд на вселенную был основательно таксономическим. Он даже размещал свои портреты над шкафами естественной истории, чтобы подчеркнуть естественный порядок в мире, где господствует человек. Он надеялся, что на примере гармонии природы маленькие дети научатся воздерживаться от "жестокого или бессмысленного мучения" насекомых и других природных существ. Такие знания, по мнению Пила, будут способствовать "воспитанию и распространению, по мере взросления, благожелательного отношения к своим собратьям".33

ВСЕГДА целью любого культурного мероприятия в послереволюционные годы было воспитание правильных чувств у зрителей. По словам Джефферсона, "подражание", когда человек видит образцы добродетели и стремится превзойти их, является лучшим средством воспитания добродетели в обществе.34 Поощрялось все, что могло вызвать патриотические и республиканские чувства, например, просмотр статуи Вашингтона или одного из его многочисленных портретов, и критиковалось все, что напоминало о европейской распущенности и роскоши, даже такое, казалось бы, безобидное, как полумесячные чайные собрания в Бостоне в 1780-х годах. В 1783 году Джереми Белкнап призвал Конгресс выставить все трофеи, захваченные у англичан во время войны, поскольку их вид "раздует пламя свободы и независимости".35 В 1787 году новоанглийские основатели Мариетты (штат Огайо), стремясь вдохнуть в новых поселенцев правильный дух, назвали общественные площади города Капитолием и Квадрану в подражание Римской республике. С такой же надеждой привить правильные республиканские взгляды Джефферсон в 1780-х годах предложил несколько необычных классических названий, в том числе Ассенизипия, Пелизипия и Херронес, для новых штатов на Западе.

По сравнению с экстравагантными французскими усилиями, предпринятыми в последующие годы под руководством Жака-Луи Давида, чтобы поставить искусство на службу революции и республиканизму, американские попытки использовать изобразительное искусство во имя своей революции и новой республики могут показаться бледными и слабыми.36 Однако в контексте неразвитой провинциальной Америки XVIII века и ее относительного отсутствия опыта в искусстве, цели и достижения американских революционеров поистине поразительны.

На первый взгляд, создание такого монументального города, как Вашингтон, посреди пустыни невероятно. Но оно становится понятным в свете неоклассических устремлений Америки, выраженных, например, в видении поэтом Дэвидом Хамфрисом Соединенных Штатов как возрождения древнеримской республики. "То, что Рим, некогда добродетельный, видел, это дает нам сейчас - / Героев и государственных деятелей, ужасных от плуга".37 Даже маленький Гус-Крик у Потомака был переименован в Тибр.38

Вероятно, ни один американец не оказал такого влияния на общественную архитектуру Америки, как Джефферсон, и никто не подчеркивал моральные и общественные цели искусства больше, чем он. По его словам, он был "энтузиастом в вопросах искусства", и из всех искусств архитектура была его особым "наслаждением". Он считал, что ничто не показывает так много, как "это прекрасное искусство", и провел всю свою жизнь, "возводя и снося" здания. (Действительно, американцы в этот период почти полностью интересовались архитектурными экстерьерами и уделяли очень мало времени дизайну интерьеров).39

В 1780-х годах Джефферсон из Франции убеждал своих коллег из Вирджинии возвести в Ричмонде в качестве новой столицы штата великолепную копию Maison Carrée, римского храма в Ниме, построенного в I веке н. э. Это классическое здание, объяснял он, "радует всех на протяжении почти двух тысяч лет" и станет идеальной моделью для республиканской Америки. И действительно, целью возведения такого римского храма среди грязных улиц захолустного городка в Вирджинии, по словам Джефферсона, было "улучшить вкус моих соотечественников, повысить их репутацию, примирить их с уважением всего мира и обеспечить им его похвалу".40 Неважно, что виргинцам пришлось прервать свои первоначальные планы и снести часть того, что они начали строить, чтобы освободить место для модели Джефферсона. Неважно и то, что римский храм было трудно отапливать, а акустика была невозможна. Другие соображения имели большее значение. Возведя капитолий в Вирджинии, Джефферсон единолично повлиял на классический стиль общественных зданий в Америке. И он же помог установить моральное и гражданское бремя для искусства, которое будет трудно выдержать в последующие годы.

КУЛЬТУРНЫЕ РЕЛИКИ этих неоклассических мечтаний все еще с американцами: не только в бесконечном количестве греческих и римских храмов, но и в названиях таких городов, как Афины, Рим, Сиракузы и Троя; в обозначении политических институтов, таких как капитолий и сенат; в политических символах, таких как богиня Свобода и многочисленные латинские девизы; а также в поэзии и песнях, таких как "Hail Columbia". Но дух, который когда-то вдохновлял эти вещи, смысл, который они имели для революционеров, был утрачен и ослабевал даже в то время, когда они создавались. Действительно, большая часть культуры, унаследованной от революционного периода, осталась лишь как неловкое напоминание о краткости классического века Америки.

При столь больших надеждах и грандиозных ожиданиях разочарование среди американских художников и интеллектуалов в годы, последовавшие за революцией, было глубоким. В культурном плане Соединенные Штаты все еще казались провинциальным форпостом Британской империи. Большинство пьес, которые американцы смотрели в тот период, были не американскими, а британскими по происхождению и исполнялись странствующими британскими актерами. Из 160 пьес, профессионально поставленных в Филадельфии с мая 1792 по июль 1794 года, только 2 были написаны американцами. Даже когда местные авторы пытались создать что-то свое, английское влияние было неизбежно. Пьеса "Независимость", написанная в